Интервью Кристиана Дурье с Луисом Бунюэлем по случаю выхода фильма «Дневная красавица». Режиссер рассказывает о том, как адаптировал роман Джозефа Кесселя, он также затрагивает тему своей близости с Испанией, Францией и Мексикой, и вспоминает «Андалузского пса», положившего начало его карьере. Беседа состоялась на Венецианском кинофестивале в 1967 году.

— Г-н Бунюэль, я хотел бы узнать, относительно «Дневной красавицы»: что нового мы увидим в фильме, чего не было в романе Джозефа Кесселя?

 — Было довольно трудно сделать современный фильм по этой книге, я имею в виду сделать фильм из истории, которая является чем-то вроде мыльной оперы. Но я взял центрального персонажа — Северину, и мы с Жан-Клодом кардинально изменили книгу.

 Мы сделали сценарий, изменяя последовательности, добавляя идеи, которые могут возникать в воображении Северины или нашем. В фильме есть определенный беспорядок, который интересен. То новое, что мы привнесли — это интерполяция идей, которые могли бы быть придуманы героиней или нами, или не могли быть придуманы вовсе.

— Правда, что «Дневная красавица» — Ваш заключительный фильм?

— Я думаю, что это мой последний фильм. Я на самом деле не люблю работать. Я очень усердно работаю, и все тщетно. Я могу позволить себе ничего не делать месяцами, и закончить мне хотелось бы так же — ничего не делая.

— Было бы интересно узнать, чем Вы обязаны Испании, Мексике и Франции. Мы можем поговорить об этом?

— Что касается Испании, я чувствую, что физически и культурно принадлежу этой стране. Это моя юность, мое детство, мои друзья, в общем, я считаю, что я во многом испанец. Но с другой стороны, я сказал бы, что духовно многим обязан и Франции, потому что... благодаря сюрреалистам, я поехал в Париж, вошел в их группу... Я, возможно, стал бы совсем другим человеком без этого сюрреалистического опыта. А если говорить о Мексике... Я люблю эту страну, я мексиканец, но я незнаком с индейской культурой. Обычно, в искусстве, если я прав, есть что-то, что не пришло из наших цивилизаций, то есть христианское искусство, которое дошло до нас из Греции, Рима, и я чувствую его сердцем. И есть другое искусство, которое я называю экзотическим, оно оставляет меня абсолютно холодным. Любое искусство, которое не является христианским, не трогает меня.

— Когда «Андалузский пес» вышел в Париже, Вы, конечно, присутствовали в зале, но Ваши карманы были заполнены камнями. Вы все еще появляетесь на показах своих фильмов с карманами, полными камней, боясь реакции аудитории?

— Сейчас прошло уже много лет. Тогда, я нес камни, не для того, чтобы защитить мой фильм, я с тем, чтобы защитить наши идеи, идеи группы, правильно? Сегодня, если бы у меня были те же самые камни, это был бы оскорбленный режиссер, достоинство художника и оскорбленное тщеславие. То есть, в этом нет необходимости.